КОГДА читаешь о Венеции, редко встречаешь описа­ние того, что о ней думают; гораздо чаще наталкива­ешься на рассказы о том, что в ней чувствуют. Венеция пробуждает не мысли, но ощущения. Возможно, причиной всему особое сочетание воздуха, воды, архитектуры и акусти­ки, воздействующее не только на слух, но и на сердце. В Вене­ции можно размышлять о чем угодно, только не о ней самой. Зачастую мы впитываем ее чудесную атмосферу, думая о со­вершенно посторонних вещах.

 рекомендуем техцентр

Мне не доводилось бывать в Венеции ни летом, ни в дни карнавала, ни во время проведения фестивалей кино и искус­ства. Моя Венеция начинается, когда осень подходит к кон­цу, когда иссякает поток туристов; это будничный город са­мих венецианцев.

Я никогда не видела Венецию оживленной или запружен­ной толпами приезжих. Прочитав мой роман, в котором дейст­вие разворачивается в осенней Венеции, один знакомый был поражен, с какой легкостью все персонажи встречают друг дру­га на улице. Оказалось, что он посещал Венецию только в душ­ный, шумный туристический сезон, когда вряд ли можно уви­деть в толпе одно и то же лицо два дня подряд. Зимой все по-другому. Спустя неделю прогулок по Венеции — а в этом го­роде долгие прогулки неизбежны — местная публика становит­ся привычной и знакомой. На улочках города, на причалах д ля вапоретто каждый день встречаешь все тех же смеющихся сту­дентов, все тех же чинных дам в пальто с ухоженными меховы­ми воротничками и с сумками в руках, все тех же пенсионеров в коричневых шляпах с добрыми голубыми глазами. Будничная Венеция немноголюдна, и спустя какое-то время все ее обита­тели начинают друг с другом здороваться.

Впервые я увидела Венецию холодным и ясным февраль­ским утром. В поездке меня сопровождала подруга, которой

город был уже немного знаком. Сколько бы вы ни читали о Венеции, сколько бы вам о ней ни рассказывали, когда вы на­конец туда попадете, она непременно застанет вас врасплох. Я была в Венеции уже пять раз, и до сих пор не перестаю вос­хищаться ею. Дело не только в мостах, дворцах и всем ее ве­ликолепном обличии: венецианскую архитектуру удивитель­ным образом дополняют вода, пространство, свет и краски — особенно важную роль, как мне кажется, здесь играет вода. Первое впечатление от каналов Венеции акустическое; при­вычные ощущения приглушаются, и на их место приходят новые. Голоса, шаги, крики птиц, кашель из окна дома по другую сторону канала — там все звучит иначе, совсем не так, как на суше. В Венеции не пользуются наземным транспор­том. К примеру, продуктовая лавка — это груженое овощами судно, проплывающее у вас за окном.

Некоторым так и не удается освоиться в Венеции, сколь­ко бы они там ни находились, но я чувствую себя как дома уже через несколько дней после прибытия. К венецианской жизни бывает трудно приспособиться людям, которые при­выкли искать утешения и душевного спокойствия в комфор­табельных интерьерах роскошных гостиниц. Безусловно, по­добный вид отдыха тоже хорош, но только не в Венеции. По своей натуре она такова, что, прожив там три дня, вы начи­наете смотреть на неурядицы, от которых пытались сбежать, под совсем другим углом.

В туманные, дождливые дни насквозь промокшая Венеция выглядит настолько удрученной, что каждый мост кажется Мостом Вздохов. Однако эта удрученность исходит не от смотрящего, а от самого города, она общая для всех его оби­тателей. Рёскин писал, что поэты и художники часто совер­шают “ошибку восприятия”, наделяя человеческими свойст­ву вами элементы окружающего мира. Получается, что подав- |{! ленный человек назвал бы Венецию мрачной, а радостному 1 она показалась бы улыбчивой. Но в этом городе все наоборот; когда мрачнеет величественная Венеция, вместе с ней мрач­неем и мы, а если у нас уже есть невзгоды, она заставит нас по­забыть, чем они вызваны. Нельзя придумать лучшего города для тех, кому хочется погрустить. Когда Венецию заволакива­ет туман, она становится похожа на царство теней. Зимой же, когда она вся искрится, можно греться в кафе “Флориан” и ностальгировать под звуки музыки, доносящейся с площади, где музыканты, невзирая на холод, исполняют свой классиче­ский репертуар.

Упадок Венеции длится уже несколько сотен лет, он стал неотъемлемой частью города. Вряд ли мы нашли бы Венецию столь же притягательной, если бы она по современным меркам процветала. Сами венецианцы мало говорят о своем городе и только по просьбе собеседника. Они гордятся им и очень к нему привязаны, однако на них он не действует так же пьяняще, как на приезжих.

Раньше состоятельные иностранки, бывало, снимали в Венеции целые дворцы и играли там в принцесс. Так посту­пает и Милли, героиня романа Генри Джеймса “Крылья го­лубки”. Бедняжка Милли получила желаемое, а Джеймс не упустил возможности осмеять современников:

В Венеции, пожалуйста, если возможно, никаких ужасных, ни­каких вульгарных отелей; однако, если это вообще можно устро­ить, — вы поймете, что я имею в виду, — несколько прекрасных ста­ринных комнат, совершенно отдельных, на несколько месяцев подряд. Много комнат, и чем интереснее, тем лучше, часть дворца, исторического, живописного, но обязательно без дурных запахов, где мы будем совершенно одни, но с поваром — ну, вы же знаете, — со слугами, с фресками, с гобеленами и коврами, с антикварными вещицами, чтобы жилье выглядело как настоящая фамильная соб­ственность[1] .

Байрон всерьез подумывал перебраться в Венецию надол­го и проводить там зимние месяцы, но длительное пребыва­ние в этом городе никому не пойдет на пользу: местный кли­мат вреден для костей* а очарование Венеции, которому поддаются все приезжие, со временем теряет силу. Амери­канская приятельница Генри Джеймса поселилась в Венеции словно лишь ради того, чтобы одной темной ночью разбить­ся насмерть, выбросившись из окна. Венецианская любовни­ца Байрона, прыгнувшая в канал, напротив, позаботилась, чтобы ее было кому спасти.

Все же трудно не думать о Венеции в романтическом свете. Как-то раз, приехав туда в начале ноября, я обнаружила, что движение водного транспорта, даже такси, прекратилось: во­дители присоединились к забастовке гондольеров, требовав­ших “глобального” рассмотрения своих жалоб. С лагуны дул шквальный ветер, время близилось к полуночи, а я стояла на пристани с полными справочников чемоданами (в то время я правила гранки своего венецианского романа “Территориаль­ные права”). Я оказалась в поистине затруднительном положе­нии. Но до чего же интересно было, договорившись с экипажем угольной баржи, плыть по Большому каналу среди груды угля. Раскачиваясь на волнах, я со своими книжками повтори­ла путь, который в былые времена проделывали величествен­ные дожи и знатные дамы.

рекомендуем техцентр

Ночной портье ничуть не удивился, когда, промокшая до нитки, я прибыла в пансион таким манером; он вышел к при­чалу, чтобы спустить мой багаж и меня саму на берег, а заод­но проверить, не слишком ли большую с меня взяли плату. Я всегда буду помнить ту полночь в Венеции, черную воду кана­лов, голоса членов экипажа, дикие, похожие на клекот мор­ских птиц, и ответные крики с проплывающих мимо грузо­вых судов. Дворцы почти полностью окутаны мраком, о стены домов плещется вода, разноцветные причальные сваи поблескивают в лучах корабельных огней; кругом темные фа­сады, и лишь крошечные чердачные окна залиты тусклым зе­леным светом. Набережные пустуют, но с причалов и пеше­ходных дорожек доносятся странные звуки, как будто у каналов есть голоса. Быть может, это призраки, мокрые и хо­лодные.

Обычно я останавливаюсь в очаровательном старом пан­сионе недалеко от Галереи Академии. Он находится на пере­сечении Большого канала и одного из его многочисленных ответвлений. После того как я посетила собор Сан-Марко, нарядную площадь с магазинчиками, набитыми дорогими безделушками, школу Святого Роха с полотнами Тинторетто, музеи, галереи и все прочие достопримечательности города, воспетые уже тысячу раз, я начала составлять собственную карту Венеции. Оказавшись в чужой стране, поначалу мы за­водим множество знакомств, но со временем наш круг обще­ния сужается. Свои любимые места я навещаю снова и снова, v как близких друзей, — предварительно закутавшись в пальто /Я и надев теплые сапоги, Зимой многие носят и шапки.

Пользуясь отсутствием туристов, я люблю подолгу сидеть в опустелой церкви Фрари и разглядывать картину Тициана “Вознесение Девы Марии”. Также мне нравится гулять вокруг Дворца дожей и останавливаться у скульптуры церемонно приобнявших друг друга тетрархов, смиренных и благонрав­ных. Я всегда найду время и для таинственной “Бури” Джорд­жоне, выставленной в Галерее Академии. Однажды зимой, ко­гда стояла солнечная погода, мы с подругой переправились на пароме на остров Торчелло, а потом повторили это же пу­тешествие в серый и промозглый день. На этом острове, рас­положенном в венецианской лагуне, едва ли теперь найдутся интересные для посещения места, за исключением велико­лепного собора, в котором сочетаются готический и византийский стили. Одну из его стен украшают созданные в седь­мом веке мозаичные композиции с библейскими сюжетами, а над алтарем выложено завораживающее изображение Бого­матери на золотом фоне. Когда мы из любопытства зашли за алтарь, то оказались по щиколотку в воде, но, к счастью, ноги мы не промочили. Зимой рестораны на маленьких островах закрыты, и бары на паромах тоже, но благодарным путешест­венникам настроение испортить невозможно, а об остальных беспокоиться не стоит.

Моя Венеция — это не только произведения искусства, но и узенькие calles[2] [3], в которых гуляет холодный ветер, и безмя­тежные, порой усеянные опавшими листьями площади. Именно там находятся места, где я чувствую себя уютнее все­го, и одно из них — это магазин мужских шляп, укромно распо­ложившийся в квадратном домике неподалеку от церкви Пре­святой Девы Марии Прекрасной. Витрины и полки магазина забиты головными уборами на любой вкус: там есть и соло­менные шляпы, и фетровые, и черные велюровые, и широко­полые ковбойские, и охотничьи, и береты, как у английских моряков, и шляпы для похорон.

Венецианские похороны поражают великолепием. По го­родским каналам торжественно плывут баркасы с позолочен­ными бортами, а резные гробы, которые заказывают бога­тые венецианцы, выглядят куда эффектнее, чем простые сосновые, в которых хоронили двух последних пап в соборе Святого Петра. Что бы ни делал Ватикан, Венеция будет про­вожать умерших с размахом. Местная служба Скорой помо­щи тоже весьма занятна: если состояние больного позволяет, его несут к лодке в чем-то наподобие паланкина.

В Венеции легко заблудиться, и со мной это случалось не раз. Часто, разыскивая дорогу домой, я натыкалась на высо­кие голые стены, подобные той, что изображена в “Письмах Асперна” Генри Джеймса:

Второе соображение, которое у меня возникло, связано было с высокой голой стеной, огораживавшей небольшой участок около дома. Я назвал ее голой, но она порадовала бы глаз художника пе­стротой пятен, образованных слезшей побелкой, заделанными трещинами, оголившимся кирпичом, бурым от времени, а над нею торчали верхушки чахлых деревьев и остатки полусгнившего трельяжа. Видимо, при доме был сад...

 

Мне особенно нравится слово “видимо”. Действительно, в Венеции за высокой голой стеной может скрываться что угодно, и мы никогда не узнаем, верны наши догадки или нет.

Мосты через боковые каналы Венеции я могу разгляды­вать часами. Иной раз встречаются целые группы мостов, возведенных рядом без какой-либо видимой причины и от этого еще более завораживающих.

По правде сказать, я никогда не переставала удивляться тому, что невинная красота и неземная акустика этого горо­да возникли благодаря торговле. Кто-то сказал, что культура следует за золотом, и, глядя на Венецию, сомневаться в этом не приходится. Образ жизни венецианского богача недосту­пен для современного человека: будь вы хозяином дворца, вам пришлось бы держать прислугу, заботиться об отделке стен и с утра до вечера отдавать распоряжения, чтобы почи­нили лодку, покрасили сваи и почистили хрустальные канде­лябры. Должно быть, нет ничего кошмарнее, чем владеть ве­нецианским дворцом. Некоторые занимаются этим до сих пор.

Хотя мне много где довелось побывать, первую поездку в Венецию я совершила совсем недавно, в 1975 году. Я долго откладывала ее, дожидаясь особого повода. В моей жизни бы­ло немало волнующих и романтических моментов, но они ни разу не совпадали с возможностью отправиться в Венецию, поэтому однажды зимой я решила поехать туда просто так. Венеция сама стала особым поводом, ибо смысл послания за­ключается в форме его выражения.

 

Мюриэл Спарк

Жизнь с культурой

 

Перевод Светланы Арестовой

Для писателя, который стремится стать настоящим художни­ком слова, нет ничего приятнее, чем получить признание лю­дей, чье мнение ценят и уважают все вокруг. Сегодня в моей жизни настал как раз такой счастливый момент, и за это я благодарю директоров Рокфордского института и Фонда Ин- герсолл. Также я благодарю всех присутствующих за оказан­ную поддержку.

Сегодняшний вечер доставляет мне особое удовольствие. В последний раз сходную по значимости награду мне присуждали в Италии много лет назад. Я расскажу вам, что тогда произош­ло. Музыкальная радиопостановка одного из моих романов за­воевала “При Италия”, и вместе с автором сценария и компози­тором мы проделали путь из Лондона в Верону, где должно было состояться вручение наград. Церемония проходила в ве­ликолепном замке, а среди гостей были именитые веронцы и представители международного сообщества литераторов и деятелей искусства. Публика прибыла в парадном облачении. По окончании церемонии был запланирован банкет в нашу честь.

После вручения наград все разошлись, а мы втроем, удив­ленно переглядываясь, остались стоять в пустом зале. Один за другим гасли светильники, затем появился охранник и по­просил нас уйти. Мы поняли, что организаторы банкета напрочь забыли о нас, и отправились ужинать в ресторан, проведя остаток вечера очень весело. Приглашения доставили в наши гостиницы лишь на следующее утро. Было очевидно, что произошло недоразумение, но самое удивительное за­ключалось в том, что нас, почетных гостей, так и не хвати­лись — ни в тот вечер, ни впоследствии.

 

1. Недавно вышла новая книга Мюриэл Спарк — “Curriculum Vitae”. Это ав­тобиография, в которой писательница рассказывает о раннем этапе своей жизни. В 1992 г. Мюриэл Спарк получила литературную премию Фонда Ин- герсолл имени Т. С. Элиота. Здесь приводится речь, которую она произне­сла на церемонии награждения. (Здесь и далее - прим, перев.)

 

На этот раз я здесь. Точнее — я говорю это с гордостью и облегчением — мы оба здесь[4].

Как лауреат премии, названной в честь Т. С. Элиота и на­правленной — с подачи Рокфордского института —на утвер­ждение нравственной целостности на основе важнейших идей западной культуры, я решила обратиться к трудам само­го Элиота, в которых рассматриваются нравственные и со­циальные вопросы. Меня особенно интересовали “Заметки к определению понятия ‘культура’”, впервые опубликованные в 1948 году. Как странно было возвращаться к его творчеству после почти сорокалетнего перерыва! Его суждения не поте­ряли ни значимости, ни злободневности, и от этого мне ста­ло не по себе. Элиот был пророком. Все, что он писал об упадке западной культуры в 1948 году, верно и по сей день. Более того* сейчас описываемые им проблемы стоят еще ост­рее, чем прежде.

Под культурой Элиот подразумевал не только искусство, музыку и литературу, но и все, что мы делаем как сообщест­во, наши нравы и обычаи, значимые для нас события. Он описывал культуру как “образ жизни определенной группы людей, совместно проживающих в одном месте”[5]. По его мнению, культура — это не набор компонентов, а образ жиз­ни; это результат развития всех возможных видов деятельно­сти на земле. Элиот утверждал, что культура является порож­дением религии. Можно с этим спорить, но нельзя отрицать, что в современной культуре присутствует весомая духовная составляющая. Элиот писал: “Культура — это то, что должно произрастать естественным образом; нельзя сконструиро­вать дерево, можно только посадить его, ухаживать за ним, ждать, пока оно со временем окрепнет”[6].

И все же по прошествии более сорока лет элиотовскую формулу культуры в цивилизованном обществе нельзя на- i звать не только осуществимой, но даже приемлемой. Его утопия предполагает существование духовной элиты, аристо­кратии вкуса, манер, нравственности и учености. Однако сегодня ни один здравомыслящий и образованный человек, который по-настоящему любит жизнь, не станет придержи­ваться подобных взглядов. Элиот блестяще анализирует проблему ухудшения этических и эстетических стандартов в со­временном ему обществе, но в наше время предложенный им выход не выдерживает критики.

Ныне покойный Дуайт Макдональд — Элиот очень ценил работы этого американского критика на тему массовой куль­туры — также писал о снижении культурных стандартов. В книге “Не по-американски”[7], вышедшей в 1962 году, Макдо­нальд в равной степени неодобрительно относился к тому, что называл масскультом и мидкультом[8]. Он считал, что Гол­ливуд губительно воздействует на нашу духовную жизнь, а по­пулярная литература и телевидение разрушают целостность того, что он именовал высокой культурой. Макдональд пред­ложил такое решение проблемы, которое сам Элиот допус­кал в качестве альтернативы. “Мы обнаружили, что массовая аудитория разделяема, — писал Макдональд, — и чем раздроб­леннее она будет, тем лучше. Даже телевидение, самое без­думное и шаблонное воплощение масскульта (за исключени­ем кинохроники), значительно выиграло бы от этой раздробленности”.

В конце концов Дуайт Макдональд отказался видеть в мас­сах что-либо кроме абстракции. В поддержку своей позиции он цитировал Кьеркегора, не принимавшего “публику” как часть конкретной действительности. Наша культурная дея­тельность, наши послания направлены определенным груп­пам людей. Макдональд предполагал, что, возможно, однаж­ды “новая аудитория высокой культуры осознает свое существование и, сплотившись, потребует более высоких культурных стандартов. С радостью, без лишних раздумий она закроется от большей части своих сограждан — как от тех, кого поглотила пучина масскульта, так и от тех, кто по­гряз в тепловатой тине мидкульта”. Как видите, мне удалось лишь частично рассмотреть обширную тему, на размышле­ния о которой наталкивает характер премии; тема эта связа­на с защитой наших эталонов и духовной жизни наших сооб­ществ.

С моей точки зрения, высокая культура и нравственная философия зачастую оказываются в руках людей, которые, несмотря на всю свою рассудительность, лишены чувства юмора. Что может быть лучше в борьбе с глупостью, вульгар­ностью, жестокостью и грубостью, чем осмеяние и сатира?

 

Осмеяние — мощное и действенное орудие. В современном мире его следует изучать как выразительное средство чест­ной литературы.

На мой взгляд, неверно отвергать любое воплощение мас­совой культуры en Ыос[9]. Необходимо следить за ее развити­ем, искать в груде культурных явлений, которыми нас забра­сывают со всех сторон, все самое ценное и достойное сохранения. Этим надлежит заниматься людям сведущим и находчивым, а от них, в свою очередь, потребуются органи­зованность и желание учиться. Не стоит забывать, что куль­тура связана с душой. Чрезмерная избирательность и слиш­ком жесткие требования не принесут плодов, но уничтожат нас самих и все вокруг.

Для одного из романов мне потребовалось написать про­поведь. Естественно, в уста проповедника я вложила те сло­ва, которые от него будут ожидать, добавив, однако, собст­венное убеждение, которое хочу повторить сейчас: “В вопросах, затрагивающих душу, лучше верить во все, чем в ничто”.

рекомендуем техцентр


[1] Перевод И. Бессмертной. (Здесь и далее - прим, перев.)

[2]  Улицы (венец.).

[3]  Перевод £. Калашниковой.

[4]  М, Спарк говорит о себе и о швейцарском ученом, лауреате премии Фон­да Ингерсолл за достижения в науке.

[5]  Перевод приведен по изданию: Т. С. Элиот. Избранное. — Т. I—II. — Рели­гия, культура, литература / Перев. с англ.; под ред. А, Н. Дорошевича; сост., послесл. и коммент. Т. Н. Красавченко. — М.: Российская политичес­кая энциклопедия (РОССПЭН), 2004.

[6]  Там же.

[7] D. Macdonald. Against the American Grain.

[8]  Midcult — от middleculture, что переводится как культура среднего уров­ня, или усредненная культура.

[9] Здесь: огульно (франц.).