Уже несколько дней Валентина жила у Платона, после того, как они окон­чательно разобрались в своих отношениях, и она согласилась переехать к нему. Теперь и в удобной однокомнатной квартирке, и на работе они по­стоянно были вместе, что вовсе не мешало им открывать друг в друге что-то новое и восхищаться этими открытиями.

Сегодня Платон пригласил Валентину в театр. Вообще-то она не очень любила провинциальные театры, в них зачастую было скучно, неинтерес­но. Видимо, и этим вечером ее ждет разочарование, но обидеть его отка­зом она не могла.

Платон подъехал за двадцать минут до начала спектакля — задержали дела, и, если бы не машина, то к первому действию они бы ни за что не успели. Из ложи во втором ярусе, где они расположились, отлично была видна вся сцена. В гардеробной им предложили взять бинокль, и Валентина не отказалась. Когда только началось действие, она сразу поняла, что не ошиблась в худших своих предположениях — артисты почему-то старались перекричать друг друга, причем, обращаясь к партнеру, считали своим дол­гом стоять лицом к залу. Короче, никакого намека на правду. Неискрен­ность и позерство. Валентина буквально приказала себе запастись терпе­нием и отнестись к этому философски — спектакль пройдет, он не вечен, но уже в первом действии ее ожидал сюрприз, когда на сцену вышла глав­ная героиня с глиняным кувшином на плече и стала о чем-то говорить. Го­лос ее показался Валентине знакомым, она взялась за бинокль, и... Госпо­ди, по сцене в какой-то невероятной хламиде ходила знакомая актриса Га­ля Афанасьева, ее землячка. Стало быть, она переехала в Сибирь. Когда- то в родном городе Галя помогла им раскрыть одно загадочное убийство. Валентина сказала об этом Платону, и они решили, что в антракте обяза­тельно подойдут к Гале. Что и сделали, когда первое действие закончилось. Конечно, идти к актрисе было вовсе не обязательно, но что-то толкало Ва­лентину туда, за сцену, а она привыкла доверять своей интуиции.

Галя была еще на сцене — стояла возле стога сена и дергала его за какие-то веревочки.

—      Галочка! Здравствуйте! Вы меня узнали? Я — Валентина Васильевна Орлова, частный детектив.

—     О, господи! Надо же! Конечно, узнала!

—     Вот уж не ожидала увидеть вас здесь, так далеко от дома

—      А мой дом теперь здесь, Валентина Васильевна! Уехала я от вас. Новый режиссер пришел со своими фаворитками, я без ролей осталась. Ну, и выс­шую категорию мне не дали. А у нас и так-то оклады нищенские. А тут — обещали. Тьфу, да что это сено мое не складывается? Где-то заело. Вась, подойди-ка сюда, сено опять заело! Разберись, а то ко мне пришли!

Невидимый ранее Вася оказался машинистом сцены, он вырос как бы ниоткуда, разобрался в веревочках и укоризненно сказал:

—      Ты не рви их, а ласково дергай, осторожно! Сколько можно гово­рить! Вот, смотри!

Вася подергал за веревочки, и на глазах изумленных Валентины и Пла­тона стог сена вдруг стал худеть, а затем и вовсе исчез, сложившись в три погибели и изображая из себя кусок брезента, который можно засунуть в небольшую сумку. На такую сумку он и сам был похож. Надо же...

—      Спасибо, Вась.

Галя взяла «сумку» и понесла ее за кулисы, объясняя, что подрабатыва­ет реквизитором, что это не отнимает у нее много времени, только вот стог иногда не хочет сразу складываться. Не забыла спросить Валентину и о том расследовании, в котором помогла и о котором многое знала.

—      Как там тот парень-то, которого чуть не обвинили в убийстве?

—       Нормально. Девочку, дочку своей знакомой, которую осудили за то убийство, удочерил. Хороший человек оказался.

—      Я рада, что вам тогда помогла.

—      Знаете, Галя, вы мне и сейчас помогли. Только вот как именно — позже расскажу, когда следствие закончится, — улыбнулась Валентина.

—      Надо же. Помогла, говорите, а я про это ничего и не знаю.

—      Так что — спасибо вам! А этот стог сена. Интересно он у вас пре­вращается прямо-таки в ничего! Здорово! Это кто-то специально приду­мал для спектакля?

—      Не знаю. Но я думаю, что это старый театральный трюк. Может, Вася знает? Спросить?

—      А что? Спросите!

Вася вновь вырос из ничего, как будто скрывался где-то рядом и вслу­шивался в их разговор.

—       Я, я это сделал. Сам. Наверное, где-то видел такое, не помню. Ре­жиссер все ломал голову — как артисту прыгнуть из окна, чтобы ноги не поломать. Декорации-то вон какие сделали, окно высоко! Ну, я и предло­жил, хотя не мое это вроде дело. Делается стог две минуты. Из воздуха. Вот насос, видите? А убирается еще быстрее. У нас на это изобретение даже покушались.

—      Как это?

—      А так. Украли. А потом мы его снова нашли.

—      Надо же! А где он у вас хранится?

—      Да в реквизиторской!

—       Вася, объясните мне, пожалуйста, зачем нужно ваше изобретение? Только не обижайтесь, мне это интересно. Ведь вы могли бы поставить обыкновенный бутафорский стог сена. Ну, сделать его из каких-нибудь тряпок, и пусть бы этот парень на них падал.

—     Эх, не знаете вы нашей специфики! Ведь мы не только здесь, на этой сцене играем, а даем много выездных спектаклей. А как стог сена в авто­бус запихнуть? Он там просто не поместится...

Прозвенел третий звонок, и Валентина с Платоном, поблагодарив Галю и Васю за беседу, удалились, пожелав друг другу всего самого хорошего. Платон направился, было, к ложе, но Валентина остановила его, неожи­данно сказав:

—     Теперь я знаю, как исчез из старого дома убийца Вологодского... Вернее, исчезла. Она выпрыгнула на что-то подобное. На такой же вот стог. Может быть, на тот же самый — как раз в тот день, когда он исче­зал. Надо все это выяснить в театре. Вот почему никто не обнаружил вокруг дома следов. Они были на этом воздушном сооружении, которое дернули за веревочки, чтобы оно тут же превратилось в. незаметный кусок брезента.

—     А ведь ты права, Валя. Поедем-ка домой, эту идею надо как следует обмозговать и наметить, как, с кем и о чем беседовать в театре. Что ис­кать, какие связи, чего добиваться. Тут есть о чем поговорить!

—     И женщине, позвонившей после нашего компьютерного гипноза, во­все не показалось, что убийца выпрыгнула из окна второго этажа на что-то мягкое, — утвердительно произнесла Валентина. — Стог сена. Ну, надо же так выдумать! На это способна только женщина! Оригинально! Пря­мо — спектакль под открытым небом!

—     Да, Валя, тут еще дополнительные опросы по поводу этого Вологод­ского показали, что он в последние дни был какой-то квелый, и никто не знает, почему. Может, чувствовал, что его хотят убрать?

—     Что значит, квелый?

—     А то и значит. Он, например, всегда одевался с иголочки. Чтоб ботин­ки — в тон брюкам, брюки — в тон пальто и так далее, я уж не говорю о галстуках. А шарф через плечо — это неотъемлемая часть его форса. Так вот, свой шарф он потерял. Дымчатого цвета. И за минуту до выхода во двор схватил какой-то зеленый и перекинул через плечо. Это его охрана сказала. Вроде бы ничего особенного, но я знаю, какое значение ты придаешь каждой мелочи...

—     Постой, постой. Так ты что, хочешь сказать, что этот зеленый шарф он раньше не носил? Что перед своей смертью он набросил его впервые?

—     Ну да.

—     Это — точно?

—     Точнее некуда. Все его окружение удивилось — этот шарф был на нем как. пятое колесо в телеге. Или белая ворона.

—     Но если это так, то... Понимаешь, одна пожилая женщина, описывая мне Вологодского, упомянула, что он носит зеленый шарф. Но если он набросил его на себя за две минуты до смерти и сделал это впервые, вы­ходит, видела она его именно перед самой его кончиной. А поскольку она там не прогуливалась с собачкой или без нее — ее дом вообще в дру­гом месте, то не исключено, что она и есть убийца. Тем более что и взять из театра этот бутафорский стог сена для нее вряд ли было трудно. Род­ственные профессии, знаешь ли.

—     Валя, не говори загадками!

Но она и не говорила, так как они уже подошли к дому. Войдя в кварти­ру, Платон сразу включил телевизор. По местному каналу в этот момент шла в прямом эфире дискуссия о том, нужно ли разрушать творения мо­нументального искусства, а именно — памятники вождям революции, дея­телям марксизма-ленинизма. Слушать все это было, в общем-то, неинте­ресно, но тут Платон стал рассказывать о какой-то девице, умолявшей отдать ей памятник Ленину, о том, как она пробралась на эту свалку исто­рии и сфотографировалась там, обнимая вождя.